Глава 3. Город как заявление будущего
Глобальный военный конфликт с участием большей части государств мира и использованием новейших технологий окончательно провёл черту между старым укладом жизни и новым временем. Гуманистические ценности и вера в справедливость, формировавшие культуру XIX-ого века, оказались неспособными предотвратить огромное кровопролитие, а прогресс науки и технологий обернулся орудием для убийств.
Потеря ориентиров прошлого и стабильности жизни породила глобальный кризис смыслов, а большие расходы на технику и продовольствие — гуманитарный. Наслаждаться жизнью и искать в ней красоту или вожделенно ждать светлое будущее больше не представлялось возможным. Город снова стал местом опасности и тревоги, но сбежать от него уже невозможно: чересчур глубоко урбанизация проникла во все сферы жизни. Город становится местом сопротивления и политического действия.
В Европе художники отвечают на события реальности заявлением тотального абсурда, который является центральной темой Дадаизма. Окончательно теряется связь с реальностью и монументальность изображения, активно используется коллаж и текст, из-за чего размывается грань между искусством и массовыми средствами коммуникации. Обращение авторов к бессмыслице — не побег от реальности, а ответ на неё, ведь никакой логикой нельзя объяснить случившуюся катастрофу.
Ман Рэй. В час Обсерватории: Влюблённые, 1936
Тристан Тцара ВОЛЬТ
наклонность башен косогор небес автомобилей растворение в пустотах дорог кайма животных у дороги сельской где хлебосольными усеяны достоинствами ветки и мнимой по верхушкам лиственностью птиц шагаешь ты но то другая следом шагает по пятам цедящая досаду в обрывках памяти и счета укрывшаяся в платье наглухо не слыша там сгустком гул столиц
кипящий город и густой от горделивых кличей вспышек клокочет из-под век бурлит из-под кастрюльных крышек бегут потоки слез ручьями народного происхожденья в долину тощую под твердь и лаву диких гор сень апокалипсического поползновенья
в ландшафтах прошлого и розы темной утратив нить и путь по тесным улицам вокруг тебя плутаю пока плутаешь ты в других пошире вокруг чего-нибудь
Курт Швиттерс. Афоризм, 1923 / Ханна Хёх. Никогда не стой обеими ногами на земле, 1940
«Слово „Дада“ символизирует примитивнейшее отношение к окружающей действительности, вместе с дадаизмом в свои права вступает новая реальность. Жизнь предстает как синхронная путаница шорохов, красок и ритмов духа, которая без колебаний берется на вооружение дадаистским искусством, — со всем ее сенсационным гвалтом и горячкой удалой повседневной психики, со всей ее жестокой реальностью»
— Рихард Хюльзенбек. Дадаистский манифест 1918 года.
Макс Эрнст. Почтальон Шеваль, 1932 / Ханна Хёх. Создана для вечеринки, 1936
Хуго Балль КАРАВАНЫ
Бллллл яф яф рант О! гО Л Л Л х А А БаН РосГ Ыиииииииии иииииГГГо О! ГорьеУм Е во го го РРР ами Бой ко бой ко РУССССУЛЛЛА Бла ГОБУНТ Бла ГОБУНТ О лю лю лю ля ля ля Щё еее с и н! ДАБА Вуууу! Ухуху люб л Волю лю лю уДуб! Тум Ба-Ба Бан! РА РАБГЛЯ РАБГЛЯ Уфффф… Караваны
Джон Хартфилд. Обложка журнала «AIZ», 1930
Альтернативную линию развития предлагает направление Ар-Деко, отражающее идею, что раз каждый день теперь вполне может быть последним, то жить нужно на всю катушку, не пренебрегая роскошью, удовольствиями и технологическими новинками. В нём можно увидеть перерождение модерна в технологичном обличии: на смену растительным мотивам и утонченным героиням приходит блеск металла и брутальные образы, напоминающие древние фрески и работы кубистов. Образность становится монументальной и роскошной, но актуальной современности, выражая господство индустриального производства и мнимую стабильность.
Тамара де Лемпицка. Автопортрет в зелёном «Бугатти», 1929 / Герда Вегенер. У зеркала, 1936
Мария Павликовская-Ясножевская ТАЙНА
Как за железным занавесом театра, История для нас готовит сцены, Которых не предугадаешь внятно… Как за железным занавесом театра… Ждать будем декораций перемены.
Рафаэль Делорм. Женщина в городе, 1930
Жан Дюпа. Эскиз к картине «Слава Бордо», 1938
Из хаоса Дадаизма органично произрастает Сюрреализм, представители которого вдохновляются идеями Фрейда и заняты поиском правды в бессознательном. Настоящий мир они меняют на «над реальность», место, где воплощаются самые тайные и не поддающиеся осмыслению желания, однако образ города присутствует и там. Это город геометрический, напоминающий упрощенные античные развалины посреди пустынного небытия разума: в нем нет живых людей, но есть предметы, звучащие отголосками реального мира. Работам сюрреалистов свойственна текучая пластика и зловещая пустота, усиливающие ощущение застревания в лиминальности между сном и жизнью.
Ман Рэй. Дора Маар, 1936
Клод Каон. Без названия, 1936
Макс Эрнст. Иллюстрации к роману-коллажу «Неделя доброты», 1934
Айлин Агар. Эротический пейзаж, 1942
Робер Деснос НОЧНОЙ ВЕТЕР
В море морском пропащие пропадают Мертвые мрут преследуя следопытов Пляшут кружась в кругу. Божеский бог! Человечьи люди! Сдавлю себе церебральный мозг пальпируя сразу десятком пальцев — Какая жуткая жуть! А вот у красоток у крашеных прически в отменном порядке. Небесное небо Земная земля А все-таки где же небесные земли?
1923 г.
Айлин Агар. Драгоценные камни, 1936
Андре Бретон УЖ ЛУЧШЕ ЖИЗНЬ
Уж лучше жизнь чем плоские эти призмы кричащие краски Чем эти смутные времена и жуткие эти машины в которых бьётся холодный пламень Чем перезрелый камень Уж лучше сердце — опасная бритва Чем бормочущий пруд Чем растекающийся по воздуху и по земле белый туман Чем брачный благовест который окрутит меня со вселенской суетой —
Уж лучше жизнь
Уж лучше жизнь с путаницей простыней С рубцами побегов Уж лучше жизнь уж лучше круглый витраж над могилой моей Жизнь и рядом другой человек просто рядом другой человек Чтобы звучало ТЫ ЗДЕСЬ и в ответ раздавалось ТЫ ЗДЕСЬ Увы меня здесь в сущности нет Но все же пускай мы и смерть превратим в игру — Уж лучше жизнь
Уж лучше жизнь уж лучше жизнь достопочтенное Детство Лента которую из кармана тянет факир Похожая на рельсу по которой куда-то пятится мир Даже если солнце — просто обломок затонувшего корабля Все равно оно похоже на женское тело И мыслишь провожая взглядом всю траекторию Или просто закрыв глаза на таинственную грозу что зовется твоею рукой — Уж лучше жизнь
Уж лучше жизнь с её залами ожидания Где знаешь что все равно тебя не допустят внутрь Уж лучше жизнь чем эти хоромы для омовений Где тебя окрутят под видом услуги и неги Уж лучше жизнь бесприютная длинная Чтобы книги запирались на самых надёжных полках Чтобы там было лучше легче вольнее — Уж лучше жизнь
Уж лучше жизнь презрительная подоплёка Этой разительной красоты Как противоядие совершенству которое так желанно и так жестоко Жизнь это девственные листы подорожной Городишко навроде Понт-а-Муссона И поскольку сказалось все раз навсегда — Уж лучше жизнь
1923 г.
Ман Рэй. Площадь Согласия, 1926 / Рене Магритт. Застывшее время, 1938
Окончательно сжигает мосты с реальностью абстракция: художники наконец работают с чистой формой и чувствами, которые она вызывает в зрителе. Становится очевидным факт, что пытаться осмыслить или улучшить реальность уже бесполезно, поэтому роль искусства приходится искать заново, и она находится в создании метафизических ощущений через переживание линии и цвета.
«Художник есть рука, которая посредством того или иного клавиша целесообразно приводит в вибрацию человеческую душу. Таким образом ясно, что гармония красок может основываться только на принципе целесообразного затрагивания человеческой души. Эту основу следует назвать принципом внутренней необходимости»
Василий Кандинский. Точка и линия на плоскости. О духовном в искусстве.
Василий Кандинский. Сияние, 1928
Василий Кандинский ВИДЕТЬ
Синее, синее поднималось, поднималось и падало. Острое, тонкое свистело и втыкалось, но не протыкало. Во всех углах загремело. Густо-коричневое повисло будто на все времена. Будто. Будто. Шире расставь руки. Шире. Шире. И лицо твое прикрой красным платком. И может быть, оно еще вовсе не сдвинулось: сдвинулся только ты сам. Белый скачок за белым скачком. И за этим белым скачком опять белый скачок. И в этом белом скачке белый скачок. В каждом белом скачке белый скачок. Вот это-то и плохо, что ты не видишь мутное: в мутном-то оно и сидит. Отсюда все и начинается.......... ...................... Треснуло.............
Пауль Клее. Горизонт, зенит и атмосфера, 1925
Ласло Мохой-Надь. С радиобашни, Берлин, 1928
Михай Бабич ДОМ (из цикла РОДИНА)
Ты лети, душа и отыщи мой край! Старый дом еще стоит. В зеленых ставнях матушки моей унынье увядает: седовласая, но детская печаль. Ты лети, душа, и отыщи мой край! Комната, где я на свет родился, где впервые мир открылся зренью. Садик наш, в котором возводил я первые песочные строенья.
Всё, что сделал я — песка игра: только дедов дом стоит еще оплотом, что из лет-развалин я спасенье отыщу в его причале, ждёт он.
Казимир Малевич. Строящийся дом, 1915 / Ман Рэй. Бетономешалка (из портфолио «Вращающиеся двери»), 1926
Даниил Хармс МИЛЛИОН (фрагмент)
Шел по улице отряд — сорок мальчиков подряд: раз, два, три, четыре и четырежды четыре, и четыре на четыре, и еще потом четыре.
В переулке шел отряд — сорок девочек подряд: раз, два, три, четыре, и четырежды четыре, и четыре на четыре, и еще потом четыре.
Да как встретилися вдруг — стало восемьдесят вдруг! Раз, два, три, четыре, и четыре на четыре, на четырнадцать четыре, и еще потом четыре.
Ласло Мохой-Надь. A 19, 1927
В России в этот период случается назревающая много лет революция и полностью меняется политический строй и уклад жизни. Главная цель теперь — построить новое будущее, скинув с борта современности весь исторический груз. Художник выступает не как творец прекрасного или обличитель правды о мире, его роль такая же, как и у других людей: строить новое государство, что он и делает, создавая образ идеального человека будущего.
Советский конструктивизм граничит с абстракцией, но в этом случае чистая, простая форма выступает в роли «кирпичиков» для построения утопии наяву. Строгие линии, формирующие пересечения под острым углом и сдержанность цвета хорошо передают образ стройки и стерильности идеализированного будущего, в котором каждый элемент равен другому и имеет свою роль в глобальном конструкторе.
Александр Родченко. Сбор на демонстрацию, 1928
Роберт Рождественский РОДИНА МОЯ (фрагмент)
Я, ты, он, она, Вместе — целая страна, Вместе — дружная семья, В слове «мы» — сто тысяч «я», Большеглазых, озорных, Черных, рыжих и льняных, Грустных и веселых В городах и селах.
Над тобою солнце светит, Льется с высоты. Все на свете, все на свете Сможем я и ты, Я прильну, земля, к твоим березам, Я взгляну в глаза веселым грозам И, смеясь от счастья, упаду в твои цветы.
Обняла весна цветная Ширь твоих степей. У тебя, страна, я знаю, Солнечно в судьбе. Нет тебе конца и нет начала, И текут светло и величаво Реки необъятные, как песня о тебе, как будто праздник!
Александр Родченко. Девушка с «Лейкой», 1934 / Владимир Татлин. Мойщица окон и портрет В., 1942
Даниил Хармс СЧИТАЛКА
Динь, день, Дили-день! То ли ночь, А то ли день? Что за чудо — Чудеса? Скрыла туча Небеса!
Динь, дон, Дили-дон! Отвечает Спиридон: Это по небу Плывет Наш родной Аэрофлот!
1938 г.
Любовь Попова. Рабочий костюм для актёра № 7, 1921
Эль Лисицкий. Рекорд (Бегун в городе), 1926
Илья Сельвинский ЧЕЛОВЕК ВЫШЕ СВОЕЙ СУДЬБЫ
Что б ни случилось — помни одно: Стих — тончайший громоотвод! Любишь стихи — не сорвешься на дно: Поэзия сыщет, поймет, позовет.
Живи, искусства не сторонясь, Люди без лирики, как столбы. Участь наша ничтожнее нас: Человек выше своей судьбы.
Александр Родченко. Утренняя гимнастика на крыше общежития в Лефортове, 1932
Город межвоенной эпохи сложнее свести к одному образу: в различных направлениях можно увидеть как абсолютный уход от реального мира с фокусом на исследовании коллективного бессознательного и сугубо личном чувственном переживании формы, так и расточительное наслаждение моментом в осознании хрупкости жизни и попытках залатать красотой дыры в смыслах, или даже разгоревшуюся новым огнём надежду на построение утопии, где все смогут быть равны, а значит — счастливы.